. Мария Млекопитательница и Рогир ван дер Вейден

Я уже как-то написала для наших читателей статью про римлянку, которая спасла от голода отца, дав ему грудь. Римлянка была замечательная и вошла в историю как одна из великих дочерей своего народа. Дидро, конечно, потом в начале XVIII века будет помирать от смеха, но напишет свою знаменитую рецензию о том, как благодетельна и прекрасна была эта дочь. Великий критик-просветитель в скобках заметит также, что художник прекрасно изобразил девичью римскую грудь.

 

Вообще в древнем мире с грудью было все просто и понятно. Повсюду бегали нимфы, слегка прикрытые легкими туниками, Лукреции закалывались, сбросив одежду и обнажив верхнюю часть своего прекрасного тела, Клелии переплывали Тибр, предварительно оставив одежду на берегу. Сузанна непременно купалась в саду, как будто у нее не было своей роскошной ванны во дворце.

Роже ван дер Вейден. Лука, пишущий портрет Мадонны. Старая пинакотека. Мюнхен.

Роже ван дер Вейден. Лука, пишущий портрет Мадонны. Старая пинакотека. Мюнхен.

Даная принимала в красивых позах золотой дождь, по возможности показывая свои прелести. Но все эти (далеко, кстати, не все перечислены) героини хоть и вошли в хроники «Великие женщины мира», все-таки все стояли отдельно от Девы Марии. Вообще с точки зрения сегодняшнего человека—судьба, не приведи господи, как говорится.

Представляете, дала себе обет безбрачия—бывает: примеров в истории пруд пруди. Безбрачной несмотря на обет, остаться не удалось, прилетел ангел и сообщил, что придется ей родить, потому как ее избрали из жен (то есть кандидаток было несколько!?). Во время беременности все время ходила (слабо вам, нынешние беременные, то на свиданку к сестре Елизавете сбегать, то в Вифлеем пойти?). В общем, обошлось безо всяких токсикозов, отеков, прибавки в весе. Потом быстро родила: мужчины-евангелисты сообщают, что легко (они же типа присутствовали при родах), потому как сама перепеленала. Вот если бы Иосиф это сделал, тогда они решили бы, что роды были тяжелые. Там есть один вопрос, который нас всех, конечно, мучает, но он останется без ответа. Мария осталась и после родов девой. Потому ее и зовут вплоть до нашего времени Дева Мария.
В общем, ребенок как-то родился, не закричал (про это евангелисты молчат как глухонемые), но есть-пить просить не стал. Не божеское и не божественное это дело, понимаете. Зато на прием к Марии поспешил, держа блокнот под мышкой, художник. Звали его Лука. Был он греком из Антиохии. Где учился рисованию— никто не знает. Но, видимо, чрезвычайно талантливый человек был. Достал свой блокнотик, карандашик и стал быстро-быстро рисовать мадонну. На коленках у неё—ребенок. Весь такой строгий. Уже стоит и смотрит на вас пронзительным взглядом. Потом российские революционеры переймут этот взгляд и спросят: «Ты уже записался?» Никакого намека ни какую кормежку и в помине нет. Не верите, посмотрите на эти иконы, которые приписываются Луке—Ченстоховская, в Санта Мария Маджоре в Риме, во многих других местах. И это было правильно, потому что когда Лука писал Марию, главным было увеличить христианское сообщество: прихожанин посмотрит на маленького, но очень сурового Христосика и тут же, прозрев, становился членом христианской общины.
В XIV–XV вв., про которые мы тут с вами совсем немного поговорим, ситуация сильно изменилась. Все-таки и прошло с того времени 1500 почти лет. Как-то удавалось теологам замолчать сложные проблемы сохранившейся девственности и прочего и даже не отвечать на такой явный вопрос: Почему же Мария только на 40–й день пошла в храм, если она считалась девственницей и, стало быть, была не греховной? Но такие слова вообще произносить не рекомендуется, а то можно и проклятие получить откуда-нибудь. В общем, задалась я вопросом, что же такое случилось, что вдруг некий Амброджио Лоренцетти, который жил в Италии в XIV веке, нарисовал Пресвятую Деву—ой, присядьте, пожалуйста и налейте водички—кормящей ребенка. Как будто это была обыкновенная итальянка с соседней улицы. Вот шла по улице, несла в сумке-кенгуру малыша, он закричал, она расположилась на скамейке, расстегнула молнию на груди и стала кормить. А ребенок причмокивает, глазками шалуньими подглядывает, ножками маму толкает—в общем, обычный крепкий, здоровый, упитанный малыш (значит, делаем мы тут предположение—он и раньше не голодал).
Что случилось? Куда делась византийская императрица? Развенчано божество? Как будто целые институты получили социальный заказ объяснить населению, что у Богоматери появилась грудь. Причем только одна: в том месте, где находится у женщины вторая грудь, у Марии оставляли ровную плоскость. Эти институты не только объяснили, что таки у нее эта самая грудь имеется, они еще и объяснили, что молоко ее обладает такими чудесными свойствами, что начался культ молока Богоматери. Вот как сотник Лонгин прозрел, когда в глаз его попала капелька крови Христа, так выздоравливали, исцелялись люди только от одного вида выставленного в церкви «молока» Богоматери. А уж если проглотить его ложку… В общем, объяснение, почему стали рисовать Мадонну Млекопитательнциу, лежит на поверхности. Голод, неурожаи, болезни, детская смертность—это все реалии этого времени. Во время эпидемий умирали кормилицы, и тогда богатым горожанкам приходилось кормить детей грудью самим. Может, на воскресных проповедях им и объясняли, как это здорово, кормить детей материнским молоком. Вон если самой Марии не в лом, то уж вам-то простым смертным…
В общем, когда веком спустя Рогир ван дер Вейден будет писать свою Марию, которая кормит ребенка, страсти первооткрывателя Лоренцетти уже будут позади. Уже наступило время, когда молоко Марии стало после крови Христа самой святой и самой чудодейственной жидкостью. «нет ни одного города, сколь бы мал он ни был, нет монастыря мужского или женского, пусть и малочисленного, которые не владели бы им в большем или меньшем количестве… Будь даже молока у Пресвятой Девы больше, чем дает корова, и даже корми она [Иисуса] грудью всю свою жизнь, едва ли ей удалось бы дать такое количество молока, которое выставлено» (Кальвин).
Рогир ван дер Вейден, нидерландский мастер, уже не пытается организовать бурю в стакане воды. Он, похоже, даже больше занят тем, как бы правильнее изобразить себя. Мария у него—богатая патрицианка, которая почти настойчиво предлагает грудь ребенку. А тот от нее почему-то отказывается и вообще радостно смотрит на художника, который пришел его нарисовать. Ему не холодно, он не голоден и весьма разумен. Мы присутствуем при рождении какой-то совсем новой идеи. Мария, конечно, Млекопитательница. Но только ли?

Лена Серова

Все рубрики газеты